Это интересно

Записка Степана Титовича Чебаненко.

В январе 1944 года после освобождения Аджимушкая нашими войсками при раскопках пяти братских могил в одной из штолен каменоломен был найден скелет, на котором сохранились остатки командирской гимнастерки

В кармане этой гимнастерки обнаружили партийный билет на имя младшего политрука Степана Титовича Чабаненко. А в партбилете оказалось сложенное вчетверо маленькое, но полное высокого человеческого смысла письмо. Вот что писал накануне своей смерти политрук Степан Чабаненко:

«К большевикам и ко всем народам Советского Союза!

Я не большой важности человек.

Я только коммунист-большевик и гражданин СССР.

И если я уже умер, так пусть помнят и никогда не забывают наши дети, братья, сестры и родные, что эта смерть была борьбой за дело рабочих и крестьян.

Война жестокая и еще не кончилась. А все-таки мы победим! 28 мая 1942 год».

 

Свидетельством варварства фашистов являются записи в дневнике младшего политрука А.И. Трофименко, которые были найдены в катакомбах:

«Ты видала, матушка Русь, как зверски расправился фашизм, до какой степени дошли людоеды? Они не только стреляют, режут, разрывают, они душат газами. Эта ночь была одна из тех, которую вряд ли кто пережил. На каждом квадратном метре можно видеть один-два трупа. Вширь, вглубь, на боку, на спине с открытыми закровавленными ртами и ужасно распухшими лицами, наверх выпученными глазами лежат бойцы, командиры и политработники. Рядом с ними дети, женщины, мужчины из гражданского населения… Дышать нечем. Противогаз тоже отказывает. Начинает хлор просачивать. Сегодня как никогда усиленно душат. На каждом выходе бросают шашки и гранаты. Вновь раздирающие вопли, зовущие на помощь. Жертвы, жертвы. Смерть так близка, а умирать все-таки неохота – именно вот в этой готовой могиле».

24 мая. Грудь мою что-то так сжало, что дышать совсем нечем. Слышу крик, шум… Быстро схватился, но было уже поздно. Человечество всего земного шара, люди всяких национальностей! Видели ли вы такую зверскую расправу, какой владеют германские фашисты. Нет… Я заявляю ответственно: история нигде не рассказывает нам об этих извергах. Они дошли до крайности! Они начали давить людей газами! Катакомбы полны отравляющим дымом. Бедные детишки кричали, звали на помощь своих матерей. Но, увы, они лежали мертвыми на земле с разорванными на груди рубахами, кровь лилась изо рта.

Кругом крики:

— Помогите!

— Спасите!

— Покажите, где выход! Умираем!

Но за дымом ничего нельзя было разобрать.

и Коля тоже были без противогазов. Мы вытащили четырех ребят к выходу, но напрасно. Они умерли на наших руках.

Чувствую, что я уже задыхаюсь, теряю сознание, падаю на землю. Кто-то поднял и потащил к выходу. Пришел в себя. Мне дали противогаз. Теперь быстро к делу, спасать раненых, что были в госпиталях.

Ох, нет, не в силах описать эту картину. Пусть вам расскажут толстые каменные стены катакомб, они были свидетелями этой ужасной сцены…

Вопли, раздирающие стоны. Кто может, идет, кто не может – ползет. Кто упал с кровати и только стонет: «Помогите», «Милые друзья, умираю, спасите!»

Белокурая женщина лет 24-х лежала вверх лицом на полу. Я приподнял ее, но безуспешно. Через пять минут она скончалась. Это врач госпиталя. До последнего своего дыхания она спасала больных, и теперь она, этот дорогой человек удушен.

Мир земной! Родина!

Мы не забудем зверств, людоедства. Живы будем — отомстим за жизнь удушенных газами!

Требуется вода, чтобы смочить марлю и через волглую дышать, но воды нет ни одной капли. Таскать людей к отверстию нет смысла, потому, что везде бросают шашки и гранаты. Выходит, один выход — умирать на месте в противогазе. Она, может быть, и есть, но теперь уже поздно искать ее.

Гады, душители. За нас отомстят другие!

Несколько человек вытащили ближе к выходу, но тут то же самое, а порой еще больше газов…

Колю потерял, не знаю, где Володя. В госпитале не нашел, хотя бы в последний раз взглянуть на них. Пробираюсь на центральный выход. Думаю, что там меньше газов, но это только предположение. Теперь я верю в то, что утопающий хватается за соломинку. Наоборот, здесь больше отверстия, а поэтому здесь больше пущено газа.

Почти у каждого отверстия 10-20 немцев, которые беспрерывно пускают ядовитые газы – дым.

Прошло восемь часов, а они все душат и душат. Теперь противогазы уже пропускают дым, почему-то не задерживают хлор.

Я не буду описывать, что делалось в госпитале на центральной. Такая же картина, как и у нас. Ужасы были по всем ходам, много трупов валялось, по которым еще полуживые метались то в одну, то в другую сторону. Все это, конечно, безнадежно. Смерть грозила всем, и она была так близка, что ее чувствовал каждый.

Чу! Слышится песнь «Интернационал». Я поспешил туда. Перед моими глазами стояло четверо молодых лейтенантов. Обнявшись, они в последний раз пропели пролетарский гимн.

— За Родину! Выстрел.

— За нашу любимую партию Ленина! Выстрел.

— За нашу победу! Выстрел.

Еще прозвучал выстрел, четыре трупа лежало неподвижно. Какой-то полусумасшедший схватился за рукоятку «максима» и начал стрелять куда попало. Это предсмертная судорога.

Каждый пытался сохранить свою жизнь, но, увы! Труды напрасны… Умирали сотни людей за Родину.

Изверг, гитлеровская мразь, посмотри на умирающих детишек, матерей, бойцов и командиров! Они не просят от вас пощады, не станут на колени перед бандитами, издевавшимися над мирными людьми. Гордо умирают за свою любимую священную Родину…

 

Письмо обер-фельдфебеля Гуго Рацфулига к возлюбленной Лизетт.

Нет никого страшнее в бою, чем, бегущий на тебя отчаявшийся русский.

Замерзший в этих камнях. Оголодавший, изнывающий от жажды, худой, с потрескавшимися щеками и губами, с лицом, покрытым черной копотью и сажей. На ногах — то, что еще пару месяцев назад было его обувью…

А его униформа, изъеденная известью этих камней и пропитанная кровью… Ты готов самого черта взять в друзья, но только не столкнуться с русским, выползшим из-под этих проклятых камней.

Мы их взывали, травили газом, а они все равно живы. Они все равно в этих камнях, Лизетт. Мы взорвали все колодца, провианта у них нет, не удивлюсь, дорогая Лизет, если эти люди едят друг друга. Что ими управляет?

Зря мы пришли в эти земли. Чует мое сердце, очень зря, дорогая Лизетт!

 

Юлия Друнина

«Аджимушкай»

Вначале, случалось, пели,

Шалили, во тьме мелькая,

Вы, звездочки подземелий,

Гавроши Аджимушкая,

Вы, красные дьяволята,

Вы, боль и надежда старших…

И верили дети свято,

Что скоро вернутся наши.

– В каком же ты классе?

– В пятом.

Мне скоро уже двенадцать! –

…При этих мальцах солдату

Отчаянью можно ль сдаться?

Да, стали вы светлячками

Подземного гарнизона.

…Мрак. Жажда. Холодный камень.

Обвалы. Проклятья. Стоны.

И меньше живых, чем мертвых,

Осталось уже в забоях…

«Эх, если бы возле порта

Послышался грохот боя!

Мы наших сумели б встретить,

Ударили б в спину фрицам!»

Об этом мечтали дети,

Еще о глотке водицы,

О черном кусочке хлеба,

О синем кусочке неба.

Спасти их мы не успели…

Но слушайте сами, сами:

Наполнены подземелья

Их слабыми голосами.

Мелькают они по штольням

Чуть видными светлячками.

И кажется, что от боли

Бесстрастные плачут камни…